Что такое «современный русский стиль»?

Я не очень понимаю термин «современный русский стиль», есть просто «русский стиль». Сегодняшний интерес к этой теме, на мой взгляд, связан с художественной необходимостью — это естественный процесс поиска, которым занимаются многие современные российские художники, попытка переосмыслить и продолжить русский культурный код. Когда невозможно двигаться «вширь», художники начинают двигаться «вглубь» — обращаться к народным промыслам, культурным феноменам, к образам героев и различным пластам национальной истории. Все это становится материалом для нового художественного высказывания.

По теме: 8 вопросов для художника Егора Федоричева

Какие элементы русской традиции вы пробуете переосмыслить в своих работах?

Если говорить о традициях, то это огромный багаж и очень большие культурные пласты, с которыми хочется и в каком-то смысле приходится работать. И я даже рад, что приходится, — это запускает своеобразную цепную реакцию. Открываешь этот ящик Пандоры, и дальше уже невозможно остановиться: возникает жажда знаний, желание все глубже погружаться и расширять свою визуальную оптику, искать новые смыслы.

Меня особенно вдохновляет русское декоративное искусство и русское деревянное зодчество. Мне близка крестьянская расписная культура — предметы быта XVIII–XIX веков, начала XX века. С большим интересом изучаю расписное дерево, русскую церковную скульптуру, вышивку, керамику, мелкую пластику — самые разные формы народного художественного языка, которые удается находить в музейных коллекциях и архивных источниках. Если говорить о мировом классическом искусстве, то для меня важны отсылки к античности — прежде всего, к Древней Греции, итальянскому Возрождению, испанской майолике, голландской керамике, декоративной культуре Австро-Венгрии начала XX века.

Источников вдохновения много — это даже не столько референсы, сколько произведения искусства, глядя на которые, возникает желание просто работать, работать и работать. Все зависит от внутреннего ресурса — физического и душевного. Насколько ты способен принять это наследие, понять его, переработать и на основе впечатлений создать свое — ни на что не похожее, но при этом узнаваемое. Керамика в этом смысле особенно интересна. В отличие от живописи или графики, она хорошо сохраняется во времени. По тем черепкам, которые археологи находят спустя столетия и тысячелетия, они пытаются понять, как жили люди, что их вдохновляло, о чем они думали, как выражали себя. Эти фрагменты становятся носителями культурной памяти.

Ваша работа — это скорее манифест или личное высказывание?

Точно не культурный манифест. Само слово «манифестировать» звучит слишком агрессивно. Мое искусство не про декларации и постулирование каких-то идей. Скорее наоборот — оно про спокойное, медитативное состояние, про вечные вещи. Несмотря на турбулентность времени, в котором мы живем, я стараюсь работать в тихих устойчивых водах.

Что касается автобиографичности, то творчество любого художника, конечно, в какой-то мере является отражением его жизни. Но это не буквальное переложение биографии в живопись или керамику, а именно жизнь, которую я проживаю, естественным образом влияет на развитие искусства. Человек меняется — и художник меняется вместе со временем. Никита Макаров сегодня, пять или десять лет назад — в чем-то разные люди. Это естественный процесс.

Мне очень важно продолжать внутренний рост — становиться лучше, развиваться, в том числе духовно. Чтобы неживое стало живым, нужно вложить в него энергию, часть самого себя. И это один из самых главных актов в искусстве — независимо от того, работаешь ли ты с глиной, камнем, металлом, холстом или графикой. Техника владения материалом может быть безупречной, но при этом произведение может оказаться «мертвым». А бывает наоборот — неидеально выполненная работа дышит, в ней есть внутренний импульс. Зритель это всегда чувствует.

Ваша эстетика — это утопия, миф или альтернатива реальности?

Каждый художник создает собственный мир — своего рода альтернативную реальность. Задача — убедить зрителя в том, что эта реальность существует и имеет право на жизнь, а затем пригласить разделить этот опыт. Художественная реальность может быть разной — строиться вокруг эстетики прекрасного или, наоборот, тревожного и даже страшного. Но задача автора — максимально погрузить зрителя в созданный им мир, дать возможность почувствовать и осмыслить то, что переживает сам художник.

Мой «Таинственный лес», в каком-то смысле, конечно, утопическое пространство. Это мир-сказка, мир-миф. И да, в определенной степени это побег от реальности, но побег не из слабости, а из стремления создать пространство без боли и агрессии. Мир, в котором человек может выдохнуть, успокоиться, почувствовать гармонию с природой, с окружающими существами, с самими биологическими процессами жизни. Конечно, эта сказка во многом вымышленная. Но в любой сказке есть намек. Мир «Таинственного леса» тонко связан с реальностью — многие его персонажи и образы вполне могли бы существовать в жизни — просто, возможно, в другой форме или оболочке.

Что стало импульсом для перехода от живописи к керамике?

Попробовать себя в чем-то новом и возникший вопрос: а вдруг я больше, чем живописец, и могу делать что-то еще? Мне хотелось не повторяться, не монетизировать уже найденный художественный язык и не копировать собственные работы. Все произошло довольно органично. Конечно, в керамике много болезненного в самом процессе создания — это сложная, порой травматичная практика. Но пришел я к ней очень спокойно. Мне просто захотелось попробовать себя в другой пластической дисциплине. Всю жизнь я работал с плоскостью — будь то холст, дерево, бумага или любая другая поверхность. Мне стало интересно посмотреть, что произойдет, если перейти в объем. Что случится, если я начну лепить. Тем более что лепить я всегда очень любил.

Что бы вы хотели, чтобы зритель «увидел» или «почувствовал»?

У меня нет заранее заданного нарратива, нет ожидания, что зритель что-то должен. Но мне бы хотелось, чтобы искусство делало людей лучше. В моем понимании искусство — это молитва. Мир несовершенен, и важно, чтобы искусство приносило людям радость, помогало переживать яркие, глубокие чувства — иногда острые и светлые, иногда грустные, созерцательные, лирические. Очень ценно, когда зритель находит в произведении что-то свое. Если говорить о живописи, то мне важно, чтобы человек мог узнать себя в этих пейзажах, прожить их вместе со мной — пусть каждый и по-своему. Точно так же и «Таинственный лес» — эта керамическая метавселенная откликается у всех по-разному.

Керамика — один из древнейших художественных языков. Какой опыт она способна передавать сегодня?

Я уже говорил, что по керамике потомки через века смогут нас понять: о чем мы думали, как жили, что волновало и в каком направлении двигалась культура. В этом заключается ее антропологический смысл. Керамика — это содружество человека и печи. Сам процесс лепки очень медитативный, требует высокой дисциплины, организации пространства, времени, внутренней собранности художника. Но в конечном итоге только печь решает, какие вещи выживут, а какие нет. В эпоху тотальной цифровизации керамика особенно актуальна. Она сохраняет в себе и жар печи, и тепло человеческих рук, и то художественное несовершенство, которое создает уникальную выразительность и живую энергию предмета. Это невозможно воспроизвести искусственно или сгенерировать алгоритмом.

Каким вы видите место русского стиля на международной арт-сцене?

Его потенциал огромен. Искусство по своей природе не коллективно. Сегодня часто создается ощущение, что все делается совместно, почти индустриально, но по своей сути искусство — это работа отдельного автора, демиурга. Это похоже на ситуацию в антикварном мире — чем дольше вещь остается неизвестной, тем сильнее эффект ее открытия. Так же и в искусстве — не случайно говорят «открыть художника». Сегодня на российской арт-сцене работает много авторов, которых еще предстоит открыть. Думаю, впереди нас ждут и новые имена, и финансовые сенсации, и определенная художественная мода.

Вдохновляйтесь ВКонтакте с нами